8. Божия Матерь в детские и отроческие годы Иисуса Христа. Кончина обручника Иосифа. Сорокадневный пост в пустыне. Крещение Иисуса Христа и возвращение к Своей Матери. Брак в Кане Галилейской

С вершины горы открылся Святым Путникам живописный Назарет, будто прислоненный к скату горы. 

Тихо и незаметно для других потекла Их жизнь в Назарете. Праведный Иосиф по-прежнему занимался плотницким ремеслом. Помогал ему в этом и Иисус. Впоследствии они вместе валили деревья, строили дома, изготовляли земледельческие орудия. Иосиф был таким заботливым попечителем Иисуса, что даже Сама Пресвятая Дева называла старца «отцем» Своего Божественного Сына. Иисус от самого младенчества повиновался этому бедному древоделу, разделял с ним труды, так что и Его Самого называли плотником. 

Жизнь Девы Марии текла так же как и до  изгнания: в свободное от молитв и богомыслия время Она занималась рукоделием, изготовляла одежду для всей семьи, учила грамоте детей обоего пола. В Ней удивительным образом сочетались религиозная чистота и материнская нежность. Ее смирение и глубокое повиновение отобразились и в лице Христа. С кроткой покорностью Сына Иисус внимал всем наставлениям Своей Божественной Матери, как словам лучшего друга. 

Хотя дом праведного Иосифа постоянно освящался пребыванием в нем Сына Божия, но три раза в год по закону Святое Семейство являлось в Иерусалимский храм для поклонения и принесения жертвы Господу.

7. Сретение во храме. Богоприимец Симеон. Гнев Ирода. Бегство в Египет

В то время, когда Пресвятая Дева прибыла в храм для исполнения всего, что следовало по закону очищения и искупления первородного, пришел сюда и убеленный сединами старец Симеон, как бы представлявший в лице своем Ветхий Завет, столь пламенно ожидавший пришествия Мессии. Кем он был, точно не известно, но по преданию он являлся одним из ученейших людей своего времени, переводил священные книги с еврейского языка на греческий. Переводя книгу пророка Исаии, остановился на месте: «…се Дева во чреве приимет», задумался, и хотел поправить это место. Но явился ангел Господень, запретил исправлять и сказал, что он, Симеон, не умрет, пока сам не увидит исполнение этих слов. По этому преданию св. Симеону было тогда более 300 лет. 

Теперь, приблизившись к Благодатной, Симеон взял из рук Ее Новорожденного и в священном восторге воскликнул: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыка, по глаголу Твоему с миром!» Он видел Того, кого желали видеть патриархи и цари, видел не образ и не сень, а само спасение Божие. 

Возвращая Младенца в руки Матери, он благословил Ее и Иосифа и, провидя силою всеозаряющего Духа Божия будущее, предрек: «Се лежит Сей на падение и на восстание многим во Израиле и в знамение пререкаемо, и Тебе же Самой душу пройдет оружие, яко да открыются от многих сердец помышления». 

Чтобы вернее исполнить свой тайный замысел убийства новорожденного Мессии, Ирод издает повеление истребить в Вифлееме и его окрестностях всех младенцев мужского пола, начиная с двух лет и ниже. 

В это  же время Ирод вспомнил о сыне священника Захарии: «Уж не этот ли младенец будет царем иудейским?» - и послал нарочных убийц в дом Захарии. Захария в это время был на череде своего служения в храме Иерусалимском. В Иуте, дома, оставалась одна праведная Елисавета со своим сыном. Узнав обо всем, Елисавета бежала в соседние пустынные горы и со слезами молилась Господу. С горы она увидела толпу приближающихся воинов. Скрыться от них не было никакой возможности. Поэтому, подбежав к отвесной скале, Елисавета воскликнула из глубины страдающего сердца: «Гора Божия, прими матерь с сыном!» Скала чудным образом раскрылась, впустила ее и замкнулась за нею следом.

6. Мир перед Рождеством. Зимняя ночь в Вифлееме. Явление ангелов пастухам. Рождество Христово. Восточные волхвы и их путеводная звезда. Ирод и его намерения убить Младенца. 40 дней в пещере, и очистительная жертва Марии в храме

«ХVIII… и пошел искать повивальную бабку в округе Вифлеема. 

И вот я, Иосиф, шел и не двигался. И посмотрел на воздух и увидел, что воздух неподвижен: посмотрел на небесный свод и увидел, что он остановился и птицы небесные в полете остановились; посмотрел на землю и увидел поставленный сосуд и работников, возлежащих подле, и руки их были около сосуда, и вкушающие (пищу) не вкушали, и берущие не брали, и подносящие ко рту не подносили, и лица всех были обращены к небу. И увидел овец, которых гнали, но которые стояли. И пастух поднял руку, чтобы гнать их, но рука осталась поднятой. И посмотрел на течение реки и увидел, что козлы прикасались к воде, но не пили, и все в этот миг остановилось», - так повествуется в «Протоевангелие от Иакова». 

В этом вертепе вдали от перенаселенного города Святая Мария и Иосиф были одни, среди полной тишины  и свободы. Так было даже лучше, ибо жизнь в гостинице среди людей вызвала бы много любопытства, праздных разговоров, соглядатайства…

Год Рождества Христова вполне точно нельзя было определить даже в древности, по причине перемен в счете времени. Однако, сверяя различные источники, установили день и год Рождества – 25 декабря ( 7 января по новому стилю ) 747 года от построения Рима. 

Стояла зимняя ночь. В глубокий сон были погружены все жители Израиля, весь мир языческий. Никто не знал, что совершалось на Земле величайшее событие. Книжники и фарисеи почивали на своем законе, мир языческий утопал в пороках у подножия своих идолов.
Спал Вифлеем, утомленный работами переписи, спали его окрестности… Но в долине Вифлеемской, в получасе ходьбы от пещеры, бодрствовали пастухи, держа стражу у своих стад.
«9. Вдруг предстал им Ангел Господень, и слава Господня осияла их; и убоялись страхом великим.
10. И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет вам людям: 11. ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь;
12. и вот вам знак: вы найдете Младенца в пеленах, лежащего в яслях.
13. И внезапно явилось с Ангелом многочисленное воинство небесное, славящее Бога и взывающее:
14. слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение.
15. Когда Ангелы отошли от них на небо, пастухи сказали друг другу: пойдем в Вифлеем и посмотрим, что там случилось, о чем возвестил нам Господь» - (Евангелие от Луки, глава 2).

5. Сомнения Иосифа. Повеление кесаря Августа о переписи населения. Путешествие Иосифа и Марии на родину прародителей – землю Давида, Вифлеем

Иосифа не было дома. Он уже шесть месяцев находился на отхожих плотницких работах. 

Когда же вернулся и увидел Марию беременною, то ударил себя по лицу и упал ниц, и плакал горько, говоря: «Как теперь буду я обращаться к Господу Богу моему, как буду молиться о девице этой, ибо я привел ее из храма девою и не сумел соблюсти? Кто обманул меня? Кто причинил зло дому моему и опорочил деву? Не случилось ли со мною то же, что с Адамом? Как тогда, когда Адам славословил Господа, явился змей, и увидел Еву одну, и обольстил ее, так произошло и со мною». 

И встал Иосиф, и позвал Марию, и сказал: 

- Ты, бывшая на попечении Божием, что же ты сделала и забыла Господа Бога своего? Зачем осквернила душу свою, Ты, которая выросла в Святая святых и пищу принимала от ангела?
 Она заплакала горько и сказала: 

- Чистая я и не знаю мужа.

- Откуда же плод в чреве твоем? 

Она ответила: 

- Жив Господь Бог мой, не знаю я, откуда. 

Иосиф испугался, и успокоен был ею, и стал думать, как поступить с ней: «Если я утаю грех, то стану нарушителем Закона. А если расскажу о нем сынам Израиля, то предам невинную кровь на смерть. Что же мне делать с нею? Отпущу ее втайне из дому…» 

И наступила ночь. И ангел Господень явился ему во сне и сказал: «Не бойся за деву, ибо то, что в ней, от Духа Святого: родит она Сына, и ты назовешь его Иисусом. Ибо Он спасет народ свой от наказания за грехи». 

И проснулся Иосиф, и прославил Бога Израиля, пославшего ему благодать, и оставил ее (Марию). 

Однажды пришел к нему книжник Анна и спросил: 

- Почему ты не был на собрании? 

- Я устал с дороги и хотел отдохнуть первый день, - ответил Иосиф.

Анна повернулся и увидел беременную Марию. И побежал к первосвященнику: 

- Иосиф, которого ты почитаешь праведным, поступил против закона. 

- Что же случилось? 

- Деву, которую он взял из храма Господня, он опорочил, нарушил брак и не сказал об этом сынам Израиля. 

Первосвященник спросил: 

- Так сделал Иосиф? 

- Отправь слуг и узнаешь, что она беременна, - отвечал Анна. 

И отправили слуг, и они увидели ее, как он говорил, и привели ее с Иосифом в суд.

И сказал первосвященник: 

4. Путешествие в Нагорную страну и посещение родственницы – праведной Елисаветы

По дивному своему смирению Мария не поделилась новостью ни с Иосифом, ни с близкими своими, потому что эта тайна радости была достоянием не только Ее, но и Самого Бога.
Впечатление благовестия было так сильно, а истина его так велика и благодатна, что Мария совершенно преклонилась перед всемогуществом Бога.
Она знала, что ее двоюродная сестра Елисавета, жена священника Захарии, будучи уже в преклонном возрасте, тоже зачала и ожидает дитя. Зачатие это было также необычно. Вот как об этом повествует св. евангелист Лука в гл. 1: 

«8. Однажды, когда он в порядке своей чреды служил пред Богом, 

9. по жребию, как обыкновенно было у священников, досталось ему войти в храм Господень для каждения,
10. а все множество народа молилось вне во время каждения,  -  

11. тогда явился ему Ангел Господень, стоя по правую сторону жертвенника кадильного. 

12. Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. 

13. Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына и наречешь ему имя: Иоанн; 

14. И будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются: 

15. Ибо он будет велик перед Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей;

16. и многих из сынов Израилевых обратит к Господу Богу их;

17. и предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный.

18. И сказал Захария Ангелу: по чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных.

19. Ангел сказал ему в ответ: я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие;

20. и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время.

21. Между тем народ ожидал Захарию и дивился, что он медлит в храме.

22. Он же, выйдя, не мог говорить к ним; и они поняли, что он видел видение в храме; и он объяснялся с ними знаками, и оставался нем.

23. А когда окончились дни службы его, возвратился в дом свой".

И Мария решила навестить свою родственницу Елисавету. Это был не ближний путь, более ста верст следовало преодолеть от Назарета до города Иут в нагорной части Иудеи. Обручника Иосифа в это время не было дома, он находился на отхожих работах по своему плотницкому делу.

3. Знамение в храме. Возвращение в Назарет. Жизнь в доме Иосифа-обручника

В это время наступил  праздник обновления храма, на который всегда стекалось множество народа. Среди всех были мужи и из рода Давидова. Первосвященник, собрав мужей из рода Давидова, взял у них посохи-жезлы и воззвал всенародно: «Господи Боже, яви мужа достойного обручиться с Девою!» После этого он внес жезлы в храм.
Все жезлы остались прежними, только жезл восьмидесятилетнего плотника Иосифа расцвел; на нем сидела голубка: затем она взлетела и опустилась на голову Иосифа.
Первосвященник Захария взял жезл, подал его Иосифу и сказал: «Прими к себе в соблюдение Деву». 

Иосиф был муж праведной жизни, из одного рода с Марией. Услышав Захарию, смутился и сказал: 

- Я имею в доме взрослых сыновей, и уже стар, а Дева еще юная, и я боюсь сделаться посмешищем сынов Израилевых. 

Захария ответил: 

- Убойся Господа Бога твоего и вспомни, что сотворил Бог Дафану, Авирону и Корею: как разверзлась земля и поглотила их за сопротивление! Бойся же и ты, чтобы не случилось чего с домом твоим. 

Иосиф был поражен этими словами и тут же изъявил готовность принять Марию. И Пречистая Дева была обручена с ним. Она понимала, что обручена не на обычное супружество, а на соблюдение чистоты. Таким образом Промысел Божий устроил все так, что Мария соединенная  с Иосифом казалась женою мужа, и в то же время между ними не было супружеского общения... 

Праведный Иосиф по происхождению был потомком Давида и Соломона. Из немногих сказаний об Иосифе известно, что он был весьма тверд в стремлении к святому, был решителен, благороден, миролюбив. По роду занятий был древоделом, то есть плотником. По кончине жены своей Саломии он много лет жил во вдовстве. Имел от Саломии четырех сыновей и двух дочерей. Более почти ничего не известно о жизни Иосифа. В Евангелии он называется «праведным», а это говорит уже о многом. 

По обручении с Марией, он не долго оставался в Иерусалиме. Вдвоем возвращаются они на родину, в Галилею, в свой маленький Назарет. Праведный Иосиф ведет свою Обручницу в дом свой, в бедную семью, на обычный труд, и оба они не знают еще, что ждет их в будущем.

2. Рождество и младенчество Марии в Назарете. Иерусалим. Введение во Храм

Благовестие ангела исполнилось 8-го  (22-го) сентября. Явилось чудо милости Божией – родилась дочь. Рождество это наследовало высокую и земную славу: род сей на протяжении веков заключал в себе имена ветхозаветных патриархов, первосвященников, правителей, вождей и царей. В пятнадцатый день по обычаю тех времен новорожденную назвали именем Мария, данным ей еще в предвестии ангела. 

По истечении года отец Иоаким устроил пир, созвав на него священников, книжников, старейшин и много простого народа. Он поднес дочь свою к священникам, а они, благословляя ее, сказали: «Бог отцев наших! Благослови дитя сие и дай ему имя славное и вечное во всех родах!» 

Когда Марии исполнилось два года, Иоаким хотел исполнить свое обещание посвятить Ее храму, но мать Анна просила отложить это посвящение еще на один год. Но с этого времени младенцу Марии стали внушать, что Она посвящена Богу и должна жить в храме, и Бог сделает для Нее больше, чем отец и мать.
Св. Епифаний, хорошо знавший еврейские обычаи, говорит, что евреи посвящали Богу всех первенцев мужского и женского пола, которые и воспитывались в притворах храма до зрелого возраста. Для постоянного же служения при храме принимались так называемые «назареи» -  что-то вроде иноков новозаветной Церкви. Они давали обет не употреблять вина и всяких опьяняющих напитков и не стричь волос на голове и бороде. Часть из них по прошествии срока обета, возвращалась в свои  семейства. Все эти лица проживали в многочисленных пристройках храма.
Дева Мария, несмотря на ранний возраст, хотела такой жизни, и Сама просила родителей скорее исполнить их обет. Она, по преданию Церкви, «младенчествовала плотию, но была совершенна духовно».
О намерении посвятить Деву Марию храму знал весь Иерусалим. К торжеству посвящения собраны были все родные и знакомые Иоакима и Анны и множество сверстниц Марии, чтобы сопроводить Ее в храм. 

1. Предвечное слово. Родители Марии и благовестие им

Нет у нас  на Земле никого ближе и отзывчивее Богородицы. По своему земному рождению всем Она как сестра, а Богу – Матерь.
И в этом невиданном сочетании дан нам пример великого Отеческого смирения и той  щедрости и высоты, на какую может Бог возвести земного человека.
О рождении Богородицы говорится сразу – после падения Евы: «Вражду положу между тобою и между женою, между семенем твоим и семенем ея: оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту». Так говорил Бог дьяволу в образе змия, совратившему первых людей, Адама и Еву.
Утратив бессмертие, многие века чаяло человечество исправления своей природы.
Рождение Богородицы ждали, как и рождение Иисуса Христа. Многие ветхозаветные пророки  предсказывали место и время Её появления. Так пророк Исаия еще в 7 веке до Р.Х. написал: «Итак сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве примет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (с нами  Бог).

Родители Девы Марии - Иоаким и Анна - происходили из древнего царского рода Давида. Святой Иоанн Златоуст пишет, что у евреев «нельзя было брать жену не только из другого колена, но даже из другой фамилии, т.е. другого родства».
Не было в то время лучших людей на Земле, чем эта благочестивая чета. Иоаким и Анна жили в Назарете. Это был незначительный городок. Он лежал на откосе горы и был в трех днях пути от Иерусалима. И никто не верил в его значительность. «…от Назарета может ли что доброго быти?» - говорили евреи.
Цари из рода Давидова в течении нескольких веков занимали прародительский престол, а когда израильский народ подпал под зависимость Рима, то потомки Давида совершенно лишились прежнего величия, и род их окончательно слился с народом.

Иоаким имел родоначальником царя Давида, а Анна была из рода священников, от племени Аарона.
Однако Иоаким был богат, владел большими стадами скота, и чета жила в изобилии. Но ежегодно одну треть своих доходов они жертвовали на храм, и одну треть – бедным и нищим. Наслаждаясь душевным миром, они вели жизнь по духу закона Божия и были вполне счастливы. Но неплодство Анны стало омрачать их семейные отношения и постепенно переросло в сердечную тоску и беспокойство.
Безчадие у евреев, и особенно у потомков Давида, считалось плохим знаком.

Сизый шилохвость (ч.5-6)

5.

В бане ему показалось нехорошо и неуместно жить тут в самую Пасху. 

Он разулся, мокрые носок и голицу положил еще на горячую каменку. И вода в котле была горячая. Он хотел помыться, но в праздник побоялся: "Вчера надо было, в субботу, как все люди..." Но и жаль было горячей воды: ее следовало выливать. Он набрал два ведра из котла, поставил их возле улья, принес котелок с чаем. Голые ноги сунул в ведра и стал пить чай с сухарями - прогревался снаружи и изнутри. И был доволен своим изобретением. 

Остатками воды из котла он вымыл ложки и котелки. Прибрался в бане, повесил сеть и тулуп на прежнее место. Оглядел все, с радостью замкнул старый замок на двери и двинул в другие поля, к дому. 

И в этих полях снег уже сошел почти весь, туман прижался к лесу, с мочажин взлетали чибисы, и шагать было легко и весело. Но не выходило из головы прошедшее утро: шилохвости, предохранитель, колокол... Он опять перебрал в памяти весь "путь" ружья от взвода до выстрела. И не было такого момента, когда он ставил ружье на предохранитель. Не было. Разве только полный провал памяти. Но сам он за собой такого еще не замечал. "А ведь случилось невероятное! Неужели и в те, евангельские времена совершалось все вот так просто, буднично? Да, мне не было никаких видений, знамений, как апостолу Павлу, если не считать страшный сон в бане, мать на березе... А теперь все как бы уж и потускнело, прошло. Но почему я так бесчувствен  ко всему этому, так легко  оставляю все позади? Наверное, потому, что закостенелый грешник. Окаменел, покрылся грехами как коростой до бесчувствия. Вот и не пронимает меня это. Таким, как я, надо по голове бить, дубиной. И не один раз, а три раза подряд... Но ведь и они сомневались." 

Он вспомнил из Евангелия Никодима, Фому, апостола Петра. Более всего Николай осуждал Петра: "Как же он мог отречься от Христа  в ту ночь в Гефсиманском саду! И даже трижды... Непорядочно как-то ..." Николай представил на месте Петра своих людей в порту... " Нет, у нас такого не простили бы. И ведь клялся еще перед этим, заверял... Я бы так не смог, никогда. Не по-флотски это. А ведь он рыбак. Вот тебе и камень веры - Петр!"

Сизый шилохвость (ч.3-4)

3.

Он медленно возвращался в свою баню. Вечер был умиротворенно тихий. Косые тени падали от леса на дорогу, и было как-то уж очень тягостно-печально. И Николай не знал, от чего это. Причин особых не было, и он подумал, что весной всегда так бывает в вечеру: земля будто устает за долгий солнечный день. Он и сам к вечеру устал: и от дневной ходьбы и от строительства шалаша.
 А баня его встретила теплым уютом, запахом варева, и он успокоился, наконец разулся из длинных резиновых сапог, кинул их на полок в изголовье, а сверху накрыл тулупом.
Возле скамейки под березой он опрокинул на бок старый улей, голые ноги сунул в теплый прогретый мох внутри улья, а сверху как на стол поставил котелок. Ел он медленно, с удовольствием мясную картофельную похлебку под свист скворца на березе. Здесь за баней на скамеечке была уже тень, а скворец еще купался в солнце, ликовал. Потом был густой "дикий" чай с городскими пряниками. Николай выпил две кружки, блаженно откинулся на тын, закурил. Большего счастья он и не ожидал здесь. Он подумал о том, что дядина баня его приветила лучше чем родной дом. И, правда, здесь  было как-то дальше от всех родственных смертей, обездоленности, сиротства...

После еды его потянуло в сон, на отдых. Он думал проверить лампешку на подоконнике, горит ли она, но не хотелось на ночь керосинить руки, да и сил уже не было. "А зачем она мне, еще будет коптить ночью, придется вставать, приувертывать фитиль, а фонарик у меня всегда в изголовье если потребуется?.."
Он прикрыл двери и залез на полок, в тепло. Было немного жарковато, но он подумал, что к утру выстынет и будет даже холодно: ведь топил он немного, не для мытья - паренья.
Лежал и думал, как завтра на озере еще затемно выставит три чучела и будет глядеть на них из шалаша, покрякивая в манок. "Места не пуганные, - мечтал он, - утки должны быть. Вот и вернулась моя детская мечта. Если будут лететь - просижу хоть до обеда. Куда мне спешить..."
С этим счастливым предощущением утра он и уснул.

А среди ночи явились те, что выжили его из родного дома. Он узнал их внутренним чутьем, самой душой - они это были, те самые. Только теперь их было больше, и были они сильнее и решительнее. Они нависали над ним в несколько ярусов, окружали  со всех сторон, даже сверху, и надвигались все ближе и ближе... Выхода никакого не было, и душа сжималась от ужаса и омерзения... Они душили его, но душили не горло, а самую душу. И не спешили: приблизившись и ничего пока не сделав, отступали, потом надвигались еще яростнее. А в это время сзади их, как бы стоя в ветвях березы на воздухе начала появляться мать. Была она какая-то грустная, маленькая, в своей старенькой домашней кофте. Она ничего не говорила, а только  доставала из правого кармана на посеревшем гайтане крестик, показывала и молча убирала. Потом опять доставала и  снова прятала...
Николай ждал, когда она скажет ему что-нибудь, но они еще яростнее встали между ей и им и начали теснить ее от бани в глубь березовых ветвей. И когда им удалось это, они засмеялись, дрожа своими складчатыми, обвислыми кожами, какими-то темно-серыми смрадными и принялись наступать на него еще яростнее.
Николай хотел прочитать молитву и не мог выговорить ни одного слова, хотел перекреститься - и тоже не мог. А они наседали все наглее, упрямее, и он понял, что гибнет.Терпеть дальше было невозможно, Николай заворочался, через силу закричал и полетел куда-то в пропасть...

Очнулся он в сплошной темноте на полу. Поднявшись во весь рост, он нащупал в изголовье фонарь и кинулся из бани вон.
"Господи, зачем же я такой ад себе устроил?" - думал он, ходя по огороду и дыша. Наконец, сел и посветил в ночные ветви березы, но там никого не было. Вообще нигде и никого не было. Была сплошная ночь и тяжко везде. Не выпуская фонарик из рук, Николай посветил на часы - шел первый час - и направился к бане. На улье, где он вчера ужинал, белела пачка сигарет, он машинально взял ее и стал искать зажигалку. И тут вспомнил, что на нем та же кофта, что была на матери. С каким-то мистическим страхом он начал проверять карманы. Зажигалка была в левом кармане, а из правого  он выволок какую-то тряпку, развернул ее на улье и в свете фонаря увидел старый носовой платок, а в нем пуговку и какую-то веревочку. Это и был гайтан, на котором белел старый алюминиевый крестик. А пуговица была та самая, которой не доставало на кофте. Николай бросил сигарету, перекрестился и надел на себя крест. Только тут он вспомнил, что свой крест он давно снял и не носил. Все только  собирался...
И будто какая-то невидимая тяжесть спала с него. Он сидел как очумевший, не двигался, как-то сразу ослаб, глубоко судорожно вздохнул, и тихие слезы из глубины души подступил враз. Он не вытирал их, а только глубоко с облегчением дышал и повторял одно: "Мама, прости..." Но слов не получалось, а только прерывистое горловое скрипение.

Сизый шилохвость (ч.1-2)

Рассказ

1.

Шилохвость - утка редкостная, удивительного изящества, тонкой красоты. Вся она особой аристократической породы.
Николай видел ее близко только однажды, в детстве. Было это в старой рыбацкой деревне. Выставили они тогда с отцом сети, жаки в озере, вытрясли нароты и солнечным пасхальным утром не спеша плыли домой. Плыть можно было пока напрямик - через затопленный остров, не огибать его как летом. Правда, пробирались уже заливинами, протоками. Течения в озере почти не было: вода спадала и в реке и в озере одновременно.

Обсыхали гривы и приплестки, начинали оживать первой нежнейшей травкой - будто зеленой шелковой лентой обложили их по самой воде. По этим, изумрудным заберегам празднично семенили кулички, взлетали над водой, тонко вскрикивали.
И вот вместе с ними из узкой вытянутой заливины стала подниматься пара каких-то крупных длинных птиц. Взлетали они неспешно, полого. Долго шли над водой низом и будто гагары чертили лапами воду.Николка и думал, что это гагары, перестал грести, ждал.
Когда они налетели и шли прямо над лодкой, он снизу успел разглядеть их. Брюха у них были не белые, а какие-то дымчато-сизые, клювы - утиные, а не гагарьи. Особенно изящен был задний, селезень, с прямой тонкой шеей,  серо-мраморным опереньем у ног. Шли они независимо низко - безо всякой опаски.
     -  Ну и утки... -  удивился Николка. - Какие это?
     -  Шилохвости, - улыбаясь сказал отец. - Луговые. Летит как самолет, ничего не боится.
Проводив их взглядом как нечаянную красоту и радость, опять начали грести.
В бедной послевоенной деревне мало было тогда красивого, радующего взгляд. Самой блестящей роскошью были самовар да зеркало.
С тех пор и зародилась у Николки мечта когда-нибудь поохотится на этих уток. Вскоре и ружье  было куплено старшему брату, и на охоту ходили, уток добывали разных, но шилохвостей - не доводилось. А мечта не угасла, перешла во взрослую жизнь.

Окончив речное училище, Николай работал в большом порту крановщиком и в деревне у родителей бывал редко. Особенно огорчался, что не приходилось бывать весной и осенью - как раз самый сезон охоты - а на реке начало или конец навигации.

Потом напал на их род мор: быстро вымерли все. Сначала отец, за ним дядья, тетки, братья... - все ушли один за другим. Оставались они вдвоем с матерью. И Николай задумался о земной жизни, о сроках ее, о христианских заповедях. И получалось, что от них никуда не денешься, где ни живи, где ни служи... В порту он уже давно работал инженером; сначала было интересно, но, наконец, и это надоело. Постепенно он начал тяготиться суетой городской жизни, его все больше тянуло опять на природу, в уединение, как было когда-то в детстве. Но надо было дорабатывать до пенсии, оставалось пять лет.

Мать умерла неожиданно. Николая уже не очень удивляли смерти родственников, но смерть матери потрясла. Только теперь он ощутил в полной мере свое сиротство, одиночество. Он все больше задумывался о переходе из этого мира в тот. Но пока только на примерах чужих жизней. О своем "переходе" он еще не помышлял. А между тем жизнь как-то медленно, уверенно сворачивалась на глазах. Невиданное крушение великого Советского Союза сказалось и на Волге. Флот ржавел, распродавался. В самом порту, где работал Николай Павлович, многих увольняли по сокращению штатов или отправляли в отпуск. Его уважали, ценили как специалиста, поэтому не уволили, но отпуск дали большой. И как раз весной.

Осенний листоходец

Рассказ

Непонятные события происходят иногда в жизни.
Был сентябрь, ранняя осень дышала теплом и благодатью. Всё пребывало будто в задумчивости: и лес, и стога, и озеро.
- А давай–ко поедем завтра по грибы, - сказал дед, когда я в субботу пришел из школы. Я учился в первом или втором классе. – Хоть проверим, и то ладно… А может, и найдем чего маленько.
Дед никогда не загадывал на что-то большое, никогда не алчничал хоть в лесу, хоть на озере, но ему будто шутя все попадалось. Я предчувствовал, что и на этот раз нас ожидает что-то интересное.

Собирали нас с вечера, собирали обе половины дома, потому что дом у нас был пятистенный, на две семьи, а сени, или мост по нашему, был общий. Вот на этом мосту нас и собирали: подбирали корзины, ножи, сапоги.

Утром дед связал две свои корзины опояской, перекинул ее через плечо, и мы пошли под гору. Отвязали лодку, я сел в распашные весла, а дед начал толкаться кормовиком. Деревня еще спала, но домашние утки уже приплыли, собрались со всего озера к своим прибрежьям.
Каждая из них знала свой берег. Все эти утки учтиво пропускали нас мимо, и мы плыли дальше, к бечёвке.
На бечёвке, так звали длинный прямой мыс, взлетали утки уже дикие, но у нас не было ружья, и мы не азартничали. Дед вообще не был охотником. Но он был рыбак. Здесь, на бечёвке прошлой осенью мы сплели в сухом овражье загородь из тальника, заезок. А весной, когда затопило, дед тут поднимал по полной нароте сорожняку, то есть плотвы. Никто и не знал, что так шутя можно наловить рыбы. Вообще дед был выдумщик, он был кузнец, плотник, и пчеловод. И все у него получалось. Он и меня приучал к своим выдумкам. Мы вместе мастерили сани, ульи, гробы и кресты. Иногда я спрашивал его:
- Дед, а кому делаешь этот гроб?
- Да, наверно, се6е, - говорил он, слегка усмехаясь.
Но гроб уходил кому-то насторону. Чаще всего это была одинокая старуха или старик. И дед принимался за новый гроб. В средине лета просохнувший гроб дед относил на сеновал и ставил стоймя в угол. Потом его заваливали сеном и как бы забывали о нем. Говорили, почти вся деревня была похоронена в его гробах. А кресты на могилу он сколачивал только родственникам. По этим крестам мы быстро и отыскивали своих на кладбище.

Меня он часто брал с собой на работу: что-то подержать, подать, приглядеть. Потом отпускал купаться на озеро или играть с ребятишками. Хотя я любил с ним кудесничать: все он делал с выдумкой, прибауткой, никогда не торопился, не злился. Вообще жил какой-то особенной, добровольной трудовой жизнью, а не подневольной: всегда работал, всегда молился и всегда отдыхал. На это у него и уходила жизнь.
Больше всего меня удивляло то, что ему никогда не было скучно, и он никогда не уставал. Как это у него выходило, для меня оставалось загадкой.
Каждое утро он вставал перед иконами навытяжку, шептал молитвы, аккуратно крестился и кланялся. Потом брал топор и уходил что-то тесать или рубить в шишульке. Шишулька – это едва крытый, наскоро сложенный сарайчик в огороде для дров и плотницких дел. К нему, этому сараю, приставляли плахи, столбы, заготовки полозьев к саням, доски, брусья, кокори. В углу лежало омялье, два старых улья, куча щепы и стружек на растопку. Внутри был сооружен верстак, на котором дед строгал доски и нащепы, то есть накладки для саней.
К завтраку дед возвращался с корзиной стружек, чтобы растоплять ими печь.

Счастье в метельных дубах

Памяти Юрия Казакова

Рассказ

В том, все еще грозном, 1948 году брату Борису, наконец, исполнилось шестнадцать, и ему купили настоящее охотничье ружье. Мне к тому времени было одиннадцать. Война закончилась, но есть почему-то хотелось все больше, и казалось, так будет всегда, всю жизнь.

В военные годы мы уже вдоволь настрелялись из поджигов (кто-то получил раннее увечье), находились строем на уроках военного дела в школе, до одури наигрались в партизан возле сараев дома.
Пора было и нам переходить к мирной жизни: помогать старшим в вязании сетей, жаков, плетению корзин, добыванию дичи…

Дичи на озере и вокруг за время войны не только не убавилось, а даже прибыло. Но стрелять было нечем: порох продавали только в городе, и только по охотничьим билетам.

Ружье привезли зимой, почти ночью, на санях из Юрьевца. Отец в огромном тулупе и запотевших очках, держа ружье обеими руками перед собой как лом, молча пронес его избу и положил на кровать. Борис шел следом, неся на плече полосатую домотканную котомку. В ней вместе с пряниками оказалось десять новеньких латунных гильз, пачка дымного пороху с нарисованным токующим глухарем и тяжелая коробочка красных пистонов. – «1000 штук», – было написано на коробке. Число меня поразило… И все это диковинно, чудно пахло и сверкало.

Мы всей семьей разглядывали ружье, ждали от него новых перемен в жизни, и какого-то дополнительного счастья. Особенно радовались мы с Борисом: ружье было наше, потому как отец по причине крайней близорукости охотиться не собирался. Ему по горло хватало одного рыбацкого промысла.

Радовало и то, что охота не облагалась налогом, была вольной свободной добычей. В отличие от рыбацкого промысла (а колхоз у нас назывался «Красный рыбак») в охоте не было планов, соцобязательств, она не запрещалась сельсоветом, не осуждалась родителями.
Один только наказ был дан нам от отца и матери: «Не застрелите друг друга». Только это мы и помнили. Весну и лето мы учились стрелять. Из-за грив, волнуясь и затаив дыхание почти до обморока, подползали к чиркам. (Другие утки от нас улетали издали, и мы не могли понять, почему). Два чирка и были нашей первой добычей…А вскоре мы уже потеряли к ним интерес.

Главной нашей мечтой теперь были осенние тетерева. Мы не раз наблюдали издали, как дед Федор, единственный промысловый охотник на все деревню, ловко снимал их с высокой сосны в Клоковском поле. Из дальнего перелеска нам было хорошо видно, как тетерева будто по струне летели из-за реки на эту сосну, присаживались, затихали, потом раздавался выстрел, и тетерев рушился с вершины вниз. Это казалось нам легко и просто, что мы только об этом и мечтали. Особенно нам нравилось как «сидели» у Федора на соседних с сосной березах черные чучела: они были толстые, будто разжиревшие и «восседали» как-то прочно, независимо. И, казалось, к ним невозможно было не подсесть.

Надо сказать, что охотился так Федор и осенью и весной, без разницы. Хотя на поле перед сосной веснами гремел ток. Но Федор стоически своего шалаша не оставлял. И охотился по-прежнему добычливо. Говорили, что он колдун и заговорил эту сосну. Мы побаивались его, завидовали, и мечтали о такой сосне и охоте.