Осенний листоходец

Рассказ

Непонятные события происходят иногда в жизни.
Был сентябрь, ранняя осень дышала теплом и благодатью. Всё пребывало будто в задумчивости: и лес, и стога, и озеро.
- А давай–ко поедем завтра по грибы, - сказал дед, когда я в субботу пришел из школы. Я учился в первом или втором классе. – Хоть проверим, и то ладно… А может, и найдем чего маленько.
Дед никогда не загадывал на что-то большое, никогда не алчничал хоть в лесу, хоть на озере, но ему будто шутя все попадалось. Я предчувствовал, что и на этот раз нас ожидает что-то интересное.

Собирали нас с вечера, собирали обе половины дома, потому что дом у нас был пятистенный, на две семьи, а сени, или мост по нашему, был общий. Вот на этом мосту нас и собирали: подбирали корзины, ножи, сапоги.

Утром дед связал две свои корзины опояской, перекинул ее через плечо, и мы пошли под гору. Отвязали лодку, я сел в распашные весла, а дед начал толкаться кормовиком. Деревня еще спала, но домашние утки уже приплыли, собрались со всего озера к своим прибрежьям.
Каждая из них знала свой берег. Все эти утки учтиво пропускали нас мимо, и мы плыли дальше, к бечёвке.
На бечёвке, так звали длинный прямой мыс, взлетали утки уже дикие, но у нас не было ружья, и мы не азартничали. Дед вообще не был охотником. Но он был рыбак. Здесь, на бечёвке прошлой осенью мы сплели в сухом овражье загородь из тальника, заезок. А весной, когда затопило, дед тут поднимал по полной нароте сорожняку, то есть плотвы. Никто и не знал, что так шутя можно наловить рыбы. Вообще дед был выдумщик, он был кузнец, плотник, и пчеловод. И все у него получалось. Он и меня приучал к своим выдумкам. Мы вместе мастерили сани, ульи, гробы и кресты. Иногда я спрашивал его:
- Дед, а кому делаешь этот гроб?
- Да, наверно, се6е, - говорил он, слегка усмехаясь.
Но гроб уходил кому-то насторону. Чаще всего это была одинокая старуха или старик. И дед принимался за новый гроб. В средине лета просохнувший гроб дед относил на сеновал и ставил стоймя в угол. Потом его заваливали сеном и как бы забывали о нем. Говорили, почти вся деревня была похоронена в его гробах. А кресты на могилу он сколачивал только родственникам. По этим крестам мы быстро и отыскивали своих на кладбище.

Меня он часто брал с собой на работу: что-то подержать, подать, приглядеть. Потом отпускал купаться на озеро или играть с ребятишками. Хотя я любил с ним кудесничать: все он делал с выдумкой, прибауткой, никогда не торопился, не злился. Вообще жил какой-то особенной, добровольной трудовой жизнью, а не подневольной: всегда работал, всегда молился и всегда отдыхал. На это у него и уходила жизнь.
Больше всего меня удивляло то, что ему никогда не было скучно, и он никогда не уставал. Как это у него выходило, для меня оставалось загадкой.
Каждое утро он вставал перед иконами навытяжку, шептал молитвы, аккуратно крестился и кланялся. Потом брал топор и уходил что-то тесать или рубить в шишульке. Шишулька – это едва крытый, наскоро сложенный сарайчик в огороде для дров и плотницких дел. К нему, этому сараю, приставляли плахи, столбы, заготовки полозьев к саням, доски, брусья, кокори. В углу лежало омялье, два старых улья, куча щепы и стружек на растопку. Внутри был сооружен верстак, на котором дед строгал доски и нащепы, то есть накладки для саней.
К завтраку дед возвращался с корзиной стружек, чтобы растоплять ими печь.

Перед завтраком опять накоротке молился. Молился он почему-то всегда один. Жена его, значит моя бабушка Аграфена, молча хлопотала у печи, доставала ухватом чугун и наливала деду горячих щей. Ел он всегда молча деревянной ложкой, после каждого хлебка клал ложку на стол вверх дном, откусывал хлеб и брал ее снова. Мне такая еда казалась пустой тратой времени. Только спустя годы я узнаю, что такой порядок был заведен в артелях, когда ели все из общего котла или блюда. А дед, он много работал в артелях: и на сплаве, и в лесу, и на покосах. Видимо так подчеркивались равенство и очередность во всем, даже в еде.

Позавтракав, дед подвигал к себе по лавке, на которой сидел, Библию (она лежала всегда в углу под иконами), раскрывал ее где-то посередине и начинал читать. Читал шёпотом, шевеля губами, потом опять молился и опять уходил плотничать. Я наблюдал за ним и постепенно понял, что порядок этот заведен им давно, видимо, еще до моего рождения.

Как только он уходил, я тут же раскрывал Библию на том месте, где он заложил сиреневым лоскуточком материи, впивался глазами в неведомую жизнь, чтобы понять, с какими мыслями пошел дед работать. Но это была совсем иная жизнь, совсем непохожая на нашу, непонятная, неведомая. Я обессилевал от чтения, а толщина Библии пугала, и я убегал на озеро купаться.

Озеро было постоянным нашим прибежищем круглый год, оно было и отдыхом, и работой: на лодках рыбачили, весной ловили бревна на дрова, летом плавали косить траву, осенью – по грибы, по ягоды. Поэтому и наш выезд сейчас был привычным делом. Мы тихо миновали бечёвку, пробрались через заросли осоки и пристали в глубоком узком заливе совсем недалеко от реки.

Только одну гриву перевалили мы посуху, и перед нами раскинулся желто – пустынный песок реки. Стрежнем реденько несло бревна. Нам надо было пробраться сквозь эти бревна на ту сторону: грузди росли там. На всей реке не было ни одного человека, лишь тихий покой и чистота. У другого берега возле кустов младенчески покоился, будто  сон ночной туманец.

Бревна иногда сшибались и тихо бумкали, и все было слышно, и все было просто. В конце желтеющих песков как по заказу для нас была приткнута шестиком плотик-кобылка из четырех бревен.

- Гляди - ко, Валькя, кто-то нам и переправу приготовил, - обрадовался дед. – Идем…

 - Один приплыл,  - сказал я, глядя на следы на песке, идущие от этой кобылки. Они были маленькие, похожие на женские.

- Гость к кому-то, - предположил дед, - сегодня праздник.

Я не знал, что за праздник, да меня и не интересовало это.

Мы подбили крепёжные клинья на кобылке, погрузили корзины. Дед перекрестился, взялся за шест, и мы поплыли.

- Отчего туман там… - указал я на тот берег. – А почему в озере тумана нет?

- Вода в реке настывает, а у того берега глубже. Туманы осенние: к грибам.

Дед, как старый сплавщик, грёб шестом спокойно, не суетился, попадал в прогалы меж бревен, и нас почти совсем не сносило течением. Легко плыли. Для  деда это было привычным  делом. За свою жизнь он много раз ходил с плотами из Унжи в Волгу – до Нижнего, Казани, Саратова…Он хорошо знал реку и как рыбак и как сплавщик. И я с ним не боялся. Он греб и о чем-то думал. А я думал о нем. Я вспоминал рассказ матери, что дед был родом из соседней бедной деревни и бедной семьи. Семья была большая, и его как старшего сына рано, 19 лет, женили.

Чтобы кормить семью, он нанимался в работники, а вечерами ходил к заштатному священнику и научился от него писать и считать. Потом работал на лесозаготовках, тоже по найму, там по грамотности и порядочности выбился в десятники, потом еще выше, и начал богатеть. Построил себе пятистенный дом с железной крышей, клеть для зерна, срубил новую баню, погреб. 

Из-за железной крыши на дому его и раскулачили лихие власти, но не сослали и не расстреляли, а все отобрали, записали в колхоз и велели работать пуще прежнего. И он покорно подчинился, не препятствовал, не противоречил новой власти. В лесу больше не работал, а завел пчёл, и это не считалось пока эксплуатацией. А что дальше будет – никто не знал. 

Мед же любили все – внеклассово. Он и угощал им всех. Мед да рыба – вот и все, что было у него  для обороны от новой власти, от любой беды. А беду можно было ожидать тогда отовсюду. 

Пчел он завел тоже не сразу. Сначала они с сыном, то есть с моим отцом, повесили три борти в старом лесу. Сейчас мы как раз и шли к этому лесу, шли в сторону Кривоезерского монастыря, который был уже давно закрыт. Я глядел на высокие старые сосны и представлял, как отец, обвязавшись ужищем, лез на такое дерево, а дед внизу привязывал к ужищу колоду или старую корзину с вощиной. Потом, летней ночью, надев ватные фуфайки, они принесли в мешках две «живые», с пчелами, колоды в свой огород – с этого и пошла пасека.

- Дед, а борти вы здесь ставили? – спросил я.

- Да везде…

- А высоко?

- Всяко ставили, не узнаешь, где матка облюбует себе место. Ниже – то бывает еще и лучше. Запах и ветер важен. Ей угодить надо. Бывает и привьется, а потом все равно улетит, всех уведет. Божья тварь – нам всего не понять. 

Мы шли осенними тропами на юг, все дальше от реки. Шли свободно: змей уже не было, они не грелись на тропах, как бывало летом. Да и солнца сейчас не было. По низу леса стояла неподвижная испарина. Наклоняясь к тропе, алел шиповник. Но мы его не трогали: не за ним шли. Чем дальше мы уходили, тем просторнее становился лес и выше деревья. Я представлял, как лез на одно такое дерево мой отец ночью, и у меня захватывало дух. 

Совсем другое рассказывала про деда моя мать. Она говорила, что после раскулачивания стали воровать у деда рыбу из садка. Садок был под нашим берегом, и днем воровать никто не смел. А ночью – вот началось. После революции многое стало возможно, нельзя было воровать только у колхоза. Дед знал, что ворует Степка - комбедовец, женатый мужик, вор и пьяница на всю округу. Уже позднее он убил у деда большого дымчатого кота, с которым я играл в детстве, сшил из него шапку и всё ходил мимо нашего дома, похвалялся этой шапкой. Он разорял у деда ульи по ночам, воровал мёд, а дед ему ничего не говорил. И тогда он украл целый улей и поставил его себе в огород. И стал всем говорить, что купил его в другой деревне. А дед подарил ему второй улей, говоря: «Один может погибнуть, бери вот и второй». Когда я услышал это от матери, во мне зашипела злоба: «Отомстить, убить! Вот вырасту и отомщу!». Я задыхался от ярости и не понимал деда. 

Все это я вспоминал на ходу, дед вёл меня куда- то в свои тайные места, тропинка становилась все слабее. И вот мы пошли просто легкой ложбиной в просторном поредевшем лесу. Дно ложбинки было устлано старым слежавшимся листом.  По берегам ложбины росли молодые липки, и я не сразу заметил, что листья были дубовые. Сами дубы стояли поодаль от ложбины, но кроны их смыкались над нами. Мы пошли под этим дубовым шатром, лог становился все глубже, шире, и все больше листьев было на дне этого лога.
За многие лесные годы здесь столько скопилось палых листьев, что дно лога пружинило как перина. Дол этот был прямой и длинный с пологими берегами. Он уходил в глубину леса и таял там в испарине, потом в голубом тумане. Старые дубы стояли только по его берегам, а в ложбине было ровно и чисто. Тут, как сказал дед, и должны были расти грузди. Они прятались под сгнившими листьями, на них можно было наступить, поэтому дед всякую неровность проверял посохом.
Он уже нашел два груздя, и я ему тихо завидовал. Невдалеке над самим логом стояло робкое испарение. И было почему-то не холодно, а тепло. Дубы обреченно, будто во сне роняли свои листья, и они будто засыпающие на лету птицы бесшумно садились на дно лога.

Мы молча шествовали мимо могучих дубовых колонн и чувствовали себя как в старинном живом храме. Здесь была какая-то особая лесная благодать. Грузди появлялись чаще, целыми семьями, и мы незаметно разошлись: дед ушел вперед своим левым берегом дола, а я медленно исследовал правый бок ложбины. Я отстал, потому что встретил целое семейство крепких груздей. Молочно-белые они были свежи, холодны и веселили глаза, руки, душу. С их появлением в логу будто посветлело.

Когда я распрямился, дед был уже далеко, и удивительным показалось мне, что там, где он шел, было туманно и солнечно одновременно: солнечные лучи кинжально прорезали туманные кроны дубов, пробивали зыбкий слой тумана и светлыми пятнами ложились на подстилку лога. «Когда же он успел так далеко уйти?» - удивился я. – «Не может человек так быстро ходить, да еще по листьям».
А он шел среди этих наклонных столбов света совершенно легко. Я глядел на него и терял ощущение реальности: шёл он, едва касаясь листьев, шёл по воздуху. Это было хорошо видно, потому что стоял я на дне лога, а он шёл самым верхом, берегом лога и был в луче солнца. Дед был виден весь, четко, казался призрачно - невесом, и я даже не удивился этому. Недоумевал я умом, а душой как бы соглашался, что в тумане и солнечном луче все так и ходят: «Надо только чтобы туман и солнце совпали, были одновременно». – думал я. Глядел, и у меня не было ни удивления, ни сомнения. Я пребывал в какой-то тихой простоте и считал, что так и должно все быть. В это время наступил на груздь, с досадой и радостью снова нагнулся, стал ворошить листья вокруг, находя под ними молочно – белые холодные груздочки и почти одновременно, как показалось мне, услышал над собой голос деда:

- Ну, набрал ли что, Валькя? – Дед стоял рядом и улыбался, будто хорошо понимал, что удивляет меня своим загадочно – быстрым перемещением. Что-то происходило в этом логу, а я как во сне, воспринимал все со спокойным замедлением.

- Вот – почти полная,  - показал я с душевным откровением на корзину.

- Ну и слава Богу, теперь помаленьку можно и к дому пробираться.

И мы повернули назад. Когда вышли на тропу и остановились передохнуть, дед снял верхние грузди со своих корзин и дополнил мою корзину доверху:

- Это твои, - сказал он. – Я шёл первым, поэтому мне и попалось больше.

Он снова взвалил свои корзины на плечо, и мы снова тяжелым земным шагом пошли дальше. Но все равно нам было легко: грибная тяжесть – она не мертвая, она питает человека радостью лесной добычи.

Знакомая тропа нас надежно привела к реке. И все у нас опять получалось: и кобылка была на месте, и лодка в озере покорно дожидалась, привязанная к дубу. День разгуливался и тихо золотился на лесах и на воде. А мы плыли в тишине и солнце по озеру – держали прямо на дом под красной крышей, наш дом. Утки уже плыли от деревни, их покормили у своих домов, и мы определяли, где чей выводок и где наши утки. Мы знали их всех «в лицо» и по количеству голов в выводке у каждого хозяина. У деда уток не было, а мы держали. Мы их увидели, подплывая к своему берегу, всю стаю – одиннадцать голов. Оплывая нас, они насторожились, некоторые пробовали крылья.

- Подстригать надо, - сказал дед, - а то улетят.

- Собираемся, - ответил я по-взрослому, потому что утки были наши, и я уже держал однажды молодых уток, когда им подстригали крылья. У нас многое было общее: и утки, и ульи, и сено, и мы помогали друг другу в хозяйстве, заботились. И грибы давали друг другу, особенно по весне, в пост.

И вот мы пристали к своему берегу, поднялись в гору и поставили корзины с груздями на мосту для общего обзора. И все ходили и ахали от удивления и без конца расспрашивали нас. Потом грузди залили холодной колодезной водой, и они начали белеть и облагораживаться.

Потом была зима.

Зимой дед плотничал – делал сани. И я удивлялся, как он, тощий, узкоплечий, тащил по снегу за собой дубовую кокорю, срубленную за рекой, где мы осенью брали грузди. Делал он это не раз и никого не просил помочь, только иногда звал нас с матерью втащить эту кокорю – полоз с озера в гору.

Потом он вытесывал пару кокори топором, потом строгал их рубанком, а я помогал, придерживал их на верстаке. Готовые сани отвозили в Юрьевец и продавали.

Далее, окончив школу, я уеду учиться в город, и пройдут еще многие годы, и я все чаще буду вспоминать деревенское детство и особенно этот наш грибной день. Он не померкнет в череде городских будней и праздников, великих в моей жизни бед, перемен и страданий. На самом донышке измотанной души он всегда будет таиться тихим беззвучным светом, никому не заметным, но неистаиваемым для меня. Но самое удивительное то, что с годами и сам я буду тянуться к тому ясному дню. Мутно угарные, порой грязные будни молодости иногда так давили и омрачали душу, что хотелось вынырнуть из всего этого снова в то утро, как, бывало, выныривал из глубины омута навстречу желтому подвижному свету солнца. Незначительность и малость того дня с годами становились все яснее и важнее. Была в том дне какая-то ненавязчивая тихая светлость и чистота, которые манили к себе непонятно чем. И надо было разобраться в этом, как-то определиться.

Я никому не рассказывал об этом, чтобы избежать насмешки, но сам надеялся, что со временем разберусь, пойму. «Должны же быть причины…Может, это было просто преломление света. Но почему же он так быстро ушел от меня? Время не может сокращаться. Да и вернулся воздушно-бесшумно…Будто кто невидимо помогал ему тогда…».

Чем старше и серьезнее я становился, тем все чаще возвращался в то утро, и оно все больше высвечивалось в моей памяти до самых незначительных мелочей. Я жил обычной грешной жизнью, как и все, стремился все дальше вперед, как мне казалось, а то утро шло за мной как тихий ненавязчивый свет, как отсвет дедовой жизни.
А ведь ничего тогда и не произошло, все утро протекло легко и просто. И я стал разбирать все подробно, до мелочей.

Прежде всего: был тогда праздник – Рождество. Это я помню точно, потому как дед не раз повторял тогда: «Сегодня надо бы в церковь идти: Рождество». Но церковь была далеко, в городе, в Юрьевце, и он все сокрушался, что не может туда попасть. Рождество для меня было связано с зимой, морозами, а тут вдруг осенью. Значит, это было рождество другое. Значит, Рождество Богородицы – как я понял позднее. Вот он и придумал поход за грибами, чтобы не согрешить дома. Он мало со мной говорил тогда, видимо, потому, что мысленно был занят молитвой. Удивляет меня и то, что он ведь не был священником или каким-то церковным служащим. Он был простой крестьянин, правда грамотный: умел писать и считать. К нему заходили странники, часто бывал отец Макарий – слепой монах, изгнанный из разоренного монастыря. Он ходил от деревни к деревне, ночевал поочередно. А у деда всегда останавливался на несколько ночей. Иногда они вместе пилили дрова и о чем-то беседовали. Но о чем? Я так и не узнаю секрет дедовой души, секрет его веры и духа.
Я не узнаю, чего он достиг ежедневным чтением Библии и как он ходил по верхам листьев. Но со временем я прочитаю в житиях святых, что бывали на Земле люди, которые «летучим бегом» преодолевали пустыни, неслышно ходили по травам и водам. Но они жили иной жизнью, они были иноки, и бывало, нарушали законы материального мира. Потому что достигли святости еще в этой земной жизни. А дед был обычный человек.

Похоронив почти всех своих детей, дед умер в Духов день на 89-м году жизни. Гроб и крест мы нашли на сеновале его дома. Я копал ему могилу. Стоял благодатный теплый конец мая. Нас, внуков и правнуков собралось на похороны много, заполнили все кладбище. В зелени и солнце опустили его в землю, а потом долго сидели в сельповской столовой, справляли поминки. Съехавшись из разных городов, мы едва узнавали друг друга, дивились, ахали, узнавали новости. Я с удивлением узнал, что Степана – комбедовца убили…

Сидели долго, никак не могли наговориться, наглядеться друг на друга. А потом шли полевым большаком, растянувшись на все поле. И сами похороны, и поминки были какие-то легкие, и погода была легкая: все уже было зелено, свежо. Ласковое весь день солнце склонялось за высокий хвойный лес, и примыкающее к лесу поле затопляла прохладно – темная как вода тень. И на границе этих света и тени ходил по сильным яровым всходам, ворковал взахлеб запоздалый тетерев. Время токов уже давно закончилось, а он жадно пел, урывал остатки весны, как остатки жизни. Но его никто не слушал, не отзывался: лес был безмолвен, а мы, молодежь галдела на все поле, и не было ни у кого грусти, а была какая-то легкость и свобода, будто и не с похорон шли. И я дивился, и стыдился, и не понимал этого. Первые похороны у меня были такими, и было что-то сродни тому далекому утру, когда мы искали грузди: такая легкость, невесомость будто присутствовала среди нас, и какая-то невидимая сила все держала в своей власти, но не мешала и не давила.

Пройдет еще не мало времени, прежде чем жизнь моя остановится как бы на одном уровне, и я начну понимать, что многое вокруг совершается и без моего участия. И не обязательно мне везде успевать, а иногда даже лучше и не успевать, но вернуться мысленно в прошлое и дожить то, что пролетело когда-то неосмысленно и неоглядно. И я буду долго «доживать» то грибное утро. Что-то возвращало меня туда помимо моей воли. В разное время я по-разному «входил» в него: иногда с детской доверчивостью и отрадой, а иногда с материалистической решимостью. Я влетал как ястреб в то туманное утро, чтобы раз и навсегда опровергнуть то дедово хождение по-над долом. И всякий раз я терпел поражение: дед шёл по верхам листьев, и не было там никакого оптического обмана.
Учась в разных технических школах, я раз пять изучал физику и механику и хорошо усвоил некоторые незыблемые законы мертвой материи. Закон земного притяжения был извечен, а дед в старых резиновых сапогах как бы шутя нарушил его тогда.

Уже много позднее, более зрелым умом, я сделаю предположение, что дед ко времени Литургии специально ушел от меня и мысленно был в юрьевецком храме (он как раз в ту сторону и шёл) и пребывал в молитве. Поэтому он и удалился от меня мгновенно, «чудесным образом», как пишут в житиях святых. Он не столько грибы искал, сколько молился, душою находясь в храме.

Как жаль, что больше мне не приведется побывать в этих лесах, потому что их вырубят и затопят морем. А сам я буду скитаться по разным городам, общежитиям. И никогда уже душа моя не будет в том покое и благодати, как тогда в туманном, пронизанном солнцем и грибным запахом долу. И  удивит меня позднее еще и то, что дед не был ни священником, ни монахом. Он был простым крестьянином как и все мужики. Отличался от других только тем, что был грамотным, умным и потому сознательно верующим. Но главная тайна была, конечно, в его душе, которую он ни перед кем не открывал: ни перед людьми, ни перед сельсоветом. Когда его спрашивали о чем-то сокровенном, он только отшучивался с легкой усмешкой.

После похорон я забрал его Библию и увез к себе в Москву. А часы, топоры, рубанки, иконы расхватали дальние родственники или просто досужие люди. Больше у него и не было ничего. Но было имя: Андрей Дмитриевич.

Библию я читал по ночам и никому не показывал, потому что тогда и в Москве достать ее было ещё очень трудно. «Откуда же она у него взялась «в глухой деревне», - как иногда говорили?» - думал я. И однажды мне приснился ответ: «От монаха Дмитрия из Санкт - Петербурга». Я не знаю, верить этому или нет.

Но зачем это я все написал? Чтобы восхвалить свой род, себя? Вызвать зависть? А к чему зависть-то? Разве мало было на Руси истинных подвижников христианской веры, совсем не таких как мой дед. Было, и много. Но мы знаем далеко не всех. Ибо не всегда для нашего знания приходили они в этот мир. Они пришли на Землю как бы тайно, исполнили свой долг и неузнанные ушли Туда. Мы их не знаем, но знают на небе. И это важнее.
Сколько их было неведомых миру святых, блаженных, юродивых и просто искренних твердых христиан, каким, надеюсь, был и мой дед.

Опубликовано: Осенний листоходец: Рассказ. – Собрание сочинений в двух томах. Том II. Нижний Новгород, НООФ "Родное пепелище", 2010, С.585-598.